В августе 2008 года многолетний грузино-осетинский конфликт вылился в пятидневную войну. Это вооруженное противостояние между Грузией и Южной Осетией стало третьим за 17 лет. Однако по своим последствиям оно кардинальным образом отличалось от двух предыдущих. Во-первых, в этнополитический конфликт открыто вмешалась Россия, выступив гарантом безопасности непризнанной республики Южная Осетия. Во-вторых, военное столкновение с участием России (постоянного члена Совбеза ООН и обладателя ядерного оружия) неизбежно превращало его в фокус международной повестки дня. И если до 2008 года конфликты постсоветского пространства назывались на Западе не только «замороженными», но и «забытыми», в августовские дни 3 года назад недостатка во внимании к ним не наблюдалось. Впрочем, для всплеска такого интереса были свои резоны. Три года назад под сомнение были поставлены принципы нерушимости границ между субъектами бывшего СССР, которые держались без малого 17 лет. И произошло это именно на Кавказе. Был создан преценент признания новых государств на территории Евразии из числа бывших советских автономий. На Большом Кавказе возникли два частично признанных государства, похожих по своему статусу на Северный Кипр или Западную Сахару. Что же в итоге? В результате политическая повестка дня для Абхазии и Южной Осетии серьезным образом изменилась. Произошло серьезное перераспределние между сюжетами внутренней и внешней политики. Для частично признанных государств вместо проблемы борьбы за независимость на первое место вышел вопрос качества этой независимости. Вместо грузинского фактора ведущую роль стал играть фактор России. Для Абхазии приоритетом стала проблема объемов российского экономического и военно-политического присутствия. Эта тема во многом является разделительной линией между абхазской властью и оппозицией. Для Южной Осетии вопросом номер один является организация контроля над распределнием выделяемой Россией финансовой помощи на восстановление республики.
Август 2008 года лишил Россиию инструментов для давления на Грузию, сделав ее еще ближе с США, чем она была до того. Тем не менее, это сближение, как не парадоксально это на первый взгляд прозвучит, еще более отдалило Абхазию и Южную Осетию от Грузии. И, напротив, сработало на укрепление новго статус-кво. У США и НАТО нет ресурсов для того, чтобы в корне изменить позиции России, а у РФ нет возможностей для продвижения вглубь Грузии.
Однако помимо российско-грузинских отношений новый статус-кво затронул и другие страны региона. В первую очередь Армению с Азербайджаном. Август 2008 года показал, что односторонняя зависимость от динамики российско-грузинских отношений не может устраивать Ереван. Прежде всего потому, что вся логистика в отношениях между двумя союзниками в значительной степени зависит от Грузии. Отсюда и рост заинтересованости и в нормализации армяно-турецких отношений, чего не наблюдалось, начиная с 1991-1993 гг., и в поиске мирного решения нагорно-карабахского конфликта. В свою очередь Баку ясно увидел, что реализация сценария аналогичного тому, что Хорватия осуществила в 1995 году в Сербской Краине, в Нагорном Карабахе будет невозможна. Как минимум, затруднительна. Неслучайно, что в течение нескольких месяцев, последовавших после «пятидневной войны» азербайджанские представители воздерживались от любых проявлений милитаристской риторики. И промежуточным итогом «августовского шока» стало подписание Майендорфской декларации, первого документа, под которым стояли одновременно подписи армянского и азербайджанского лидера.
Параллельно поискам армяно-азербайджанского компромисса в 2008 году стал набирать обороты армяно-турецкий диалог, который также стал серьезным фактором влияния на процесс карабахского урегулирования. Произошел геополитический парадокс! Абсолютное большинство ревнителей армяно-турецкой нормализации говорили (и продолжают говорить) о необходимости разделения двух проблем: мирного процесса в Нагорном Карабахе и примирения между Ереваном и Анкарой. Однако в действительности произошло сращивание этих двух процессов. С помощью многостороннего давления (в особенности со стороны США) Турцию смогли убедить в необходимости подписать два протокола о нормализации отношений с Арменией без упоминания Карабаха и вообще армяно-азербайджанского конфликта. Эти протоколы (подписанные в Цюрихе 10 октября 2009 года) уже назвали «историческими» и «прорывными». В самом деле, два протокола об установлении дипломатических отношений и об открытии сухопутной границы стали первыми юридически обязывающими документами, подписанными одновременно Ереваном и Анкарой. Однако без их парламентской ратификации они так и останутся бумагой. Понимая это, турецкая сторона после некоторой паузы уже в конце 2009 - начале 2010 гг. снова подняла вопрос о совмещении примирения с армянской стороной и «прогресса» по «карабахскому вопросу». Впрочем, это - не одна лишь заслуга турецкой дипломатии. Следует также признать эффективность азербайджанского президента (и его дипломатического ведомства), сумевшего не дать карабахской проблеме окончательно «уплыть» от процесса армяно-турецкой нормализации. В значительной степени это привело к «застою» в диалоге между Анкарой и Ереваном, обозначившимся весной 2010 года.
Что касается собственно нагорно-карабахского процесса, то постепенно последствия «августовского шок» перестали оказывать столь важное влияние и на Азербайджан, и на Армению. На первый план вышло следование своим максималистским линиям. Однако после 2008 года оно в гораздо большей степени наталкивается на совокупное давление со стороны посредников. Отметим, что для такого объединения потенциалов США, Франции и России есть свои причины. После признания Абхазии и Южной Осетии Москва всячески пытается дать понять Западу, что ее «ревизионизм» является избирательным, не имеет никакого отношения к временам «холодной войны». В свою очередь Западу важно нахождение общих точек с Россией для того, чтобы расширить возможности для конструктивной кооперации. Как следствие, «подстегивание» карабахского мирного процесса посредниками, начиная с 2009 года (Совместное заявление президентов США, РФ и Франции в итальянском Аквиле). Как бы то ни было, а в 2011 году Ереван и Баку имеют намного меньше возможностей для лавирования между Москвой, Вашингтоном и Парижем.
О формировании нового статус-кво на Кавказе пытается позаботиться и Иран. Тегеран крайне болезненно относится к появлению по соседству тех или иных внешних игроков. Этим объясняется его стремление внести свою лепту в урегулирование нагорно-карабахского конфликта. В апреле 2010 года Манучехр Моттаки (на тот момент министр иностранных дел Ирана) заявил о разработанных Тегераном предложениях, которые можно рассматривать как определенную альтернативу «обновленным Мадридским принципам. С тех пор никакого «альтернативного документа» от официального Тегерана не было опубликовано, хотя официальные иранские представители не раз озвучивали тезис о его существовании. В любом случае известно, что Иран не устраивает такое разрешение конфликта в Карабахе, которое предполагало бы ввод в регион международных миротворческих сил (при этом неважно, под каким флагом, американским, шведским или немецким такие силы будут размещены). Представители Тегерана всегда заявляли, что в регионе должны присутствовать лишь региональные силы (3 кавказские государства и 3 соседа- Турция, РФ, Иран).
Таким образом, на Большом Кавказе, начиная с 2008 года, происходят серьезные изменения. Они касаются не только российско-грузинских отношений, но и нагорно-карабахского процесса, вовлечения в регион Турции, Ирана, стран ЕС и США. Не исключена более активная политика в регионе новых заинтересованных игроков (Израиль). Окончательные выводы сегодня делать преждевременно. Однако нынешний Кавказ в отличие от того региона, который мы знали до 2008 года, в намного большей степени интернационализирован, а проблемы, существующие в нем, намного сильнее сплетены друг с другом.
Автор - Сергей Маркедонов, политолог, кандидат исторических наук. В настоящее время приглашенный научный сотрудник (Visiting Fellow) Центра стратегических и международных исследований, США, Вашингтон
